ХОЖДЕНИЯ ПО АЛТАЮ
(глава из книги Виктора Бирюкова)

Помимо меня, в нашу атяшевскую троицу вошли тренер Александр Григорьевич Маркин, у которого я занимался в свое время хоккеем и спортивным ориентированием, и одиннадцатиклассник Михаил – мой 16-летний сын. Друзья Маркина с базы олимпийской подготовки порекомендовали нам толкового проводника Костю и...

И вот мы уже взбираемся вьючной тропой на гору Аккая – верхом! Почему? Да потому что хунну вообще не воевали в пешем строю; добро пожаловать в «акупунктурную» точку планеты – сейчас вы все поймете!

Колыбелями цивилизации обычно называют Египет, Вавилонию, в лучшем случае Китай, иногда – Индию. А подвиг матерей из алтайских предгорий незаслуженно забывают – все по той же банальной причине долгого отсутствия там письменности. Между тем именно алтайские – прототюркские! – гены изменили внешний облик большинства европейцев, а алтайские мускулы полностью перекроили карту Европы.

Начиная со II века, на протяжении более тысячи лет алтайские предгорья выталкивали в западном направлении орду за ордой, нередко под новыми именами: хунну, хазары, кипчаки, огузы, печенеги, половцы, татары. В IX веке в китайских хрониках начинает мелькать «мэнгу-ли» – монголы...

Полчище за полчищем, народ за народом устремлялись прочь от родных мест, и пыль закрывала солнце. Неудержимый марш вовлекал в себя (добровольно или принудительно) многочисленные туземные племена, чья последующая ассимиляция внесла невообразимую путаницу в этногенез современных наций.

На фоне этого торжества алтайской пассионарности Великое переселение народов IV–VII веков хорошо запомнилось только оттого, что его добросовестно задокументировали латинские авторы; сами-то орды были неграмотны (даже на рубеже XII–XIII веков у монголов письменность едва зарождалась).

Ну где еще можно попробовать взглянуть на мир глазами хуннского воина, а то и самого Чингисхана? С их времен Алтай очень мало изменился – те же величественные горы, те же порожистые реки, та же дикость кругом. А вот пассионарность в конце концов «сдулась»: Алтай затих – должно быть, от переутомления – и почти обезлюдели перенаселенные некогда предгорья.

И все-таки признаюсь, положа руку на сердце: осенью 2003 года я приехал на Алтай отнюдь не для того, чтобы полюбоваться родиной тюркоязычных этносов. В XV веке в тысячах километрах от этой горной страны практически одновременно произошли два противоположных по смыслу события.

В 1453 году турки-османы полностью подчинили православную Византию. А в 1480-м Русь сбросила монголо-татарское иго, став единственной в мире независимой православной страной, – тогда же родилось и название «Россия». Никто не догадывался, что в историческую почву упали зерна, которым суждено будет прорасти Великим расколом.

«При турках церковь получила даже большую власть, чем при императорах своих. Она одела императорскую корону и облачение, – описывает состояние порабощенных ромеев-византийцев доктор исторических наук Гелиан Прохоров. – Султан дал патриарху и церкви светские функции. Собирать подати, вершить суд над православными верующими – греками, болгарами. Церковь стала чем-то вроде министерства православного исповедания».

Парадокс, но в Москве полномочия церковного начальства были гораздо уже, чем в оккупированном Константинополе. Это стало особенно заметно спустя два столетия, когда после Смутного времени окрепла в России абсолютная монархия. Еще Александр Ярославич, прозванный впоследствии Невским, увидел в православии цемент, который помогает скрепить родственные племена в единый народ. И позднее церковь продолжала играть лишь вспомогательную роль.

Псковский монах Филофей нижайше подсказывал свою теорию «Москва – третий Рим» великому князю Василию III (1479–1533): «Блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царства снидошася в твое едино, яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти, уже твое христианское царство инем не останется».

Однако при царе Алексее Михайловиче (1629–76) патриархом стал Никон (1605–81), который, завидуя власти константинопольского патриарха, вздумал поставить «священство выше царства». Для этого «пастырь добрый» решил подогнать сложившееся в веках русское богослужение под византийскую практику (словно она помогла ромеям избежать османского ига).

Не понимая истинных намерений Никона, молодой государь находился под сильнейшим его влиянием, в письмах называя «возлюбленником своим и содружебником». Вероятно, патриарх убедил царя, что переход на греческое богослужение сделает ромеев еще ближе русским. А это, дескать, даст основания для похода на Константинополь с целью освобождения «братьев по духу» и создания обширного православного государства от Белого до Средиземного морей.

Похоже, самым убойным аргументом Никона стало решение Переяславской рады 8 января 1654 года о присоединении к России Левобережной Украины. Сие трактовалось как начало православной империи. Теперь дело следовало продолжить в ускоренном темпе, учтя близость малоросского православия греческому!

Историк литературы, профессор Петербургского университета Александр Бороздин (1863–1918) писал: «В 1654 году собор объявил, согласно указаниям патриарха, целый ряд русских церковных чинов "нововводными", а русские служебники, их содержавшие, испорченными и подлежащими исправлению "против старых харатейных (т.е. русских же) и греческих книг". Этим своим постановлением собор в принципе признал возможным заблуждение для самой русской церкви в ее богослужебной практике и непогрешимым образцом для нее провозгласил практику церкви греческой... Принятые собором положения задевали национальное чувство русского человека, привыкшего видеть в своей церкви единственную опору правой веры и благочестия».

Еще как задевали!

«Будучи человеком не слишком образованным, он (Никон. – В.Б.) рассуждал как? – задается вопросом главный научный сотрудник Пушкинского дома Гелиан Прохоров. – У нас все перепутают, а греки знают, пусть они нас учат... Никоновскую реформу делали Арсений Грек и выходцы из Киево-Могилянской академии, которые совершенно не понимали древнерусской культуры. Они считали варварством древнерусское искусство».

Сам Никон даже не владел греческим языком, поэтому не мог ни руководить «большой правкой», ни контролировать ее. Он даже проигнорировал мнение константинопольского патриарха Паисия о незначительности греческих и русских различий в обрядах: наивные русские идеалисты воображали погрязший во вполне земных пороках Царьград едва ли не раем и стремились тщательно его скопировать.

Кончил Никон плохо. По словам доктора исторических наук, профессора РГГУ Андрея Юрганова, «непомерное честолюбие патриарха... и его откровенные притязания на светскую власть привели к конфликту с царем, закончившегося низложением Никона». Зарвавшийся иерарх смел даже утверждать важнейшие решения по-царски: «святейший патриарх указал, и бояре приговорили».

Но повернуть реформу вспять было уже невозможно, и власти по всей стране сжигали заживо священников, не желавших принимать греческого обряда; другим резали языки (чтоб не проповедовали против нового обряда), рубили руки и пальцы (чтоб не крестились двуперстно). А знать вроде боярыни Морозовой бросали в зинданы – чтоб «своей смертью» там помирали.

Всех противников реформы православия с поразительным ханжеством прозвали раскольниками, хотя доподлинным «первораскольником» был, конечно, сам Никон. Даже чисто формально он своими действиями отменил решения Стоглавого собора, состоявшегося в 1551 году. «Мечтая о единении Церкви Вселенской, он расколол свою поместную», – итожил Ключевский.

Вместе с тем нужно признать, что сами по себе подобные расправы с «еретиками» ко временам Никона стали уже традицией со 150-летней историей. Эту нехристианскую жестокость еще в XV веке предуготовила победа иосифлян над нестяжателями, что православный историк и публицист Георгий Федотов (1886–1951) считал духовной трагедией. Недавно эту мысль Федотова припомнил легендарный философ, фронтовик, арестант и диссидент Григорий Померанц, весной 2008 года отметивший в Москве свое 90-летие.

Он растолковал важность той вражды полутысячелетней давности для понимания ключевых событий отечественной истории. Ремарка: упоминающийся ниже Померанцем Иосиф Волоцкий (1439/40–1515) – идеолог, по имени которого получило название движение иосифлян; его противник Нил Сорский (1433–1508) – идеолог нестяжателей.

«У Иосифа Волоцкого были свои резоны: на оброк от крепостных крестьян он строил храмы, создавал мастерские иконописцев, при неурожае помогал голодающим, – пишет Померанц. – Дело в стиле полемики. Нил Сорский не хотел никого уничтожить. Он мягко доказывал, что владение крепостными затягивало в мир суеты. А Иосиф Волоцкий стремился доводить спор до уничтожения противника и даже подозреваемых в сочувствии идеям нестяжателей. По этой причине был отправлен в тюрьму Иоанн молодой, наследник Иоанна III, и на престол возведен Василий Иоаннович, отец Иоанна Грозного. Последствия этого известны. Иосиф Волоцкий – один из первых русских политиков, разрушавших противника "до основанья, а затем"... Затем Иоанн Грозный уничтожал боярство, Никон – старообрядцев, Петр – стрельцов и, наконец, большевики – эксплуататорские классы, вплоть до ликвидации кулачества, а заодно и свободного крестьянства».

Главный духовный соперник Никона протопоп Аввакум страстно призывал последователей не поддаваться страху: «А в огне том здесь небольшое время терпеть, – аки оком мигнуть, так и душа выскочит. Боишься пещи той? Дерзай, плюнь на нее, не бойся! До пещи той страх; а егда в нее вошел, тогда и забыл вся. Егда же загорится, а ты увидишь Христа и ангельские силы с Ним, емлют душу ту от телес, да и приносят ко Христу: а Он-Надежа благославляет и силу ей дает божественную, не уже к тому бывает, но яко восперенна, туды же со ангелы летает, равно яко птичка попархивает, – рада, из темницы той вылетела».

В ответ среди староверов возникла проповедь – да и практика! – гарей (самосожжений). Менее крайней формой протеста стало массовое переселение в труднодоступные уголки России; вообразим себе безмерные лишения такого рода путешествий в гужевую эпоху.

Уходя от господствующей церкви, в начале XVIII века многие старообрядцы достигли Алтая; дальше простиралась монгольская степь, к жизни в которой русский человек подготовлен плохо. Идеалистов вела вера в легендарное Беловодье, староверческий рай, который воображали где-то здесь. В конце концов Беловодье отождествили с недоступной государству – и в этом смысле райской – долиной реки Бухтармы. Ее берега по сей день населяют каменщики – потомки староверов и каторжников (Бухтарминский край, что остался в казахстанской части Алтая, прозван Камнем из-за гористого рельефа).

В последующие сто лет староверы продолжали прибывать на Алтай, отгораживаясь его горными стенами от своих гонителей. Вот отчего этот горный край в 4000 километров от Москвы всегда манил автора. А вам, читатель, разве не интересны живые носители ушедшей культуры, чьи души, по моему разумению, являются слепками древнерусской общенародной души и чья воля к свободе оказалась поистине несгибаемой?

Казалось бы, какая разница – двоеперстие, троеперстие... Ан нет! Люди обрекали себя вместе с потомством на столетия натурального хозяйства в тяжелейших природных условиях, абсолютно без медицинской помощи и образования (какими бы убогими они в те годы ни были), возможности торговать и пользоваться индустриальной продукцией. Даже христарадничать на малолюдном Алтае было практически негде.

А ведь приходилось еще и самим обороняться от набегов грабителей из Маньчжурии, то есть сторожить границы государства российского. Эта «жестоковыйность» достойна сравнения с мученическим подвижничеством ранних христиан – ни много ни мало. Оцените хотя бы решение «квартирного вопроса» в изложении поэта-старовера Алексея Суворова:

Пришли – издалека,
Рубили – на века,
Любуясь необхватностью стволов.
Венец, еще венец!
Ручьем пот по спине –
Зато жилище будет не малó.
Венец, еще венец!
Усталости свинец
Разлился по каналам вен и жил.
Закат струится с гор,
В руке звенит топор,
Чтоб через сотни лет здесь кто-то жил.

Недаром дошла до наших дней поговорка русских алтайцев «если есть баба, квашня и топор, – уже деревня». Сын алтайского рудокопа русский писатель-эмигрант Георгий Гребенщиков (1883–1964) со знанием дела сообщает: «Проникнув в глухие дебри, они попали в условия первобытных людей, у которых даже огонь должен был поддерживаться изо дня в день: не всякий имел огниво и кремень. Даже жилье не так легко было построить, хотя лесу и было много. Орудие русской культуры – топор – был большой роскошью, и его мог иметь не всякий: поэтому в первое время строили простые берлоги...».

Вплоть до полной победы большевиков многие поселения алтайских староверов оставались неведомы властям. Вместе с тем староверов, обнаруженных царскими войсками при Екатерине II в Польше и Литве, согласно специальному распоряжению 1765 года переселяли сюда насильно, и местный люд прозвал этих пришельцев «поляками».

Но что же мы знаем о старообрядчестве? Да, есть самое общее понимание того, чем отличаются друг от друга его толки – направления. Приблизительно известно и то, в чем расходятся между собой представители разных согласий – замкнутых групп верующих в рамках каждого толка. Одни раскольники отвергали брак, другие его принимали; беспоповцы отвергали священников, в то время как другие староверы с ними не соглашались. И так далее.

Подобная формализованная информация почти не проливает света на конкретные биографии, из которых, как известно, складывается общенародная судьба. Фактически речь идет о еще одной малоизведанной русской истории «снизу». Струясь век за веком, она почти не пересекалась ни с историей знати, ни с историей «вогосударствленного», «троеперстного» народа.

Неизбежно возникает вопрос: какую позицию заняли в XVII–XVIII веках мои предки? Покорно приняли нововведения Никона или встали на сторону Аввакума? Вот почему я ни разу, кажется, не упустил случая пообщаться с алтайскими староверами и узнал много удивительного.

Впрочем, все эти встречи состоятся немного позже; Алтай велик и разнообразен – в один присест не постигается! Пока же наш маленький конный отряд штурмовал гору Аккая (ровно 2386 метров над уровнем моря), а также расположенные неподалеку вершины Кылай (самая высокая – 2001 метр) и гору Кара (2175 метров).

Во вторую ночь в палатке мы изрядно настрадались от холода: ударил такой мороз, что застыли ручьи, и наутро мне пришлось сапогами разбивать лед – воды для чая набрать. А спустившись пониже, попали в обильный снегопад: необыкновенно пушистого снега навалило по пояс, жеребят и вовсе не стало видно, одни морды торчали...

Когда четырехдневный горный драйв наконец завершился, мы устроили марш-бросок на 100 километров – к неописуемо прекрасному Телецкому озеру, в которое впадают 70 рек, а вытекает одна только Бия. Российский ботаник и географ Василий Сапожников (1861–1924) посвятил ей в 1895 году своеобразный верлибр: «Бия замечательно красива массой синей воды, шумливо катящейся по каменистому руслу, глубокая синева воды оттеняется еще сильнее серебристыми беляками около подводных камней... и в общем она весьма напоминает синюю Рону в том месте, где та вытекает из Женевского озера».

По этой-то неторопливой реке с вековой тайгой на берегах наш спешившийся отряд сплавлялся в течение двух суток на рафтах по маршруту Артыбаш–Усть-Пыжа–Кебезень. Несмотря на весьма опасный Пыжинский порог, мы с Маркиным предпочли бы более «стремный» рафтинг по менее спокойной воде, однако с детьми до 18 лет это запрещено.

Но и спустя год моему сыну исполнилось лишь 17, хотя он успел уже стать студентом Московского государственного университета прикладной биотехнологии (до 1989 года весь Союз знал его как Московский технологический институт мясной и молочной промышленности; иными словами, Михаил Викторович Бирюков пошел по отцовским стопам, правда, выбрал профессией не экономику, а пищевую технологию и, кстати сказать, летние каникулы 2007–08 годов проработал на Атяшевском мясокомбинате технологом – в этой профессии 80% знаний набираются только на практике).

Вот почему, вернувшись на Алтай осенью 2004-го, мы сплавлялись вместе с сыном через пороги сложностью не выше 3-й или 4-й категорий. Для разминки спустились от поселочка Онгудай по реке Урсул до впадения ее в Катунь и – понеслись! Неслучайно певец своего родного края Алексей Суворов сложил:

С голубых высоких гор
На широкий на простор
Катунь-матушка бежит
Бурная, как наша жизнь.

Конечно, верхнее течение Катуни с порогами 5–6 сложности осталось позади, но и нижнее ее течение спокойным не назовешь. Каменистые перекаты – их называют здесь шиверами – сменялись порогами, река становилась все полноводнее, но мало от этого остепенялась, поскольку продолжала свой извечный курс «на понижение». Стекая со наивысшей на Алтае двуглавой Белухи высотой 4506 метров, Катунь в дальнейшем стремительно теряет высоту и спустя полтысячи километров проносится мимо Горно-Алтайска в русле, которое только на 500 метров выше уровня моря.

Уверяю вас: недостаточную сложность трехдневного маршрута полностью искупило наслаждение от проплывавших мимо видов. Уж не произросла ли наша традиция бытовых неудобств из завораживающей красоты просторов? В самом-то деле: зачем возиться над обустройством домов и населенных пунктов, если все равно не достичь природного совершенства? Русский ответ: и так сойдет (авось пронесет)!

Не рвитесь на экватор, читатель: вы побываете во всех расположенных на нем странах, но не встретите и десятой доли того великолепия, какое с легкостью и навсегда впитаете во многих уголках России. Проверено! В свое время нас с женой забросило в Уганду – страну зашкаливающего трайбализма и покойного диктатора Иди Амина, который в 1971–79 годах лично пожирал политических противников.

Экзотики насмотрелись вдоволь – преимущественно в сферах фауны, поголовной неграмотности и антисанитарии. А вот величия природного не обнаружили даже на берегах Виктории – второго по размерам пресного озера мира. После Алтая Африка отдыхает – тропические пейзажи унылы и однообразны, а леса еще и смертельно опасны.

Географ и геолог академик Владимир Обручев (1863–1956), автор «Земли Санникова», профессионально рассуждал об Алтае: «нигде больше в Сибири нельзя найти такого сочетания красивых горных цепей со снегами и ледниками, альпийских лугов, скалистых ущелий, бурных рек с порогами и водопадами, больших и малых озер».

Что же касается «фирменной» африканской нищеты, тут есть что обсудить. Процитирую Руслана Хасбулатова, заведующего кафедрой мировой экономики Российской экономической академии имени Плеханова.

«Говоря постоянно о "мировых ценах" и необходимости приближения "внутренних цен" к мировым ценам (в том числе на продовольствие), учитывают лишь цены в развитом сегменте стран мира, – отмечал профессор Хасбулатов, выступая в Вольном экономическом обществе России в начале 2008 года. – Как правило, упускают самое важное – цену товара "рабочая сила" в самой развитой группе стран. Об этом – ни слова, словно существует некое табу... В результате внутренние цены – европейские, оплата труда – африканская... Отсюда, естественно, и изъяны самой экономической политики, когда даже незначительное повышение заработной платы и пенсий трактуется с позиций "благодеяний власти"».

Вы спросите: какое это имеет отношение к теме староверов? А есть у них заповедь «терпен – спасен». Может быть, это слишком смелое предположение, но думаю, что самый многочисленный, высокоразвитый народ Европы довольствуется «африканскими» зарплатами лишь в силу каких-то исконных причин, подобных божественным установлениям (оставим пока «за кадром» проблему производительности труда: нельзя иметь германский уровень жизни, работая при этом как в Зимбабве).

Чтобы вдоволь наобщаться со «стариковскими», как называют себя сами старообрядцы (а еще «добрыми», в отличие от иноверцев, – «мирских»), в 2007 году я добрался наконец до Уймонской степи, где Кокса сливается с Катунью. Здесь, примерно в 75 километрах от Белухи, к началу XIX века «добрые» заложили село Усть-Кокса, ныне – центр Усть-Коксинского муниципального района Республики Алтай.

Поэт и философ Валентин Сидоров (1932–99), прославившийся пророчествами «Я верю в миссию России. Она спасется и спасет» и «Пока на свете есть Россия, надежда на бессмертье есть», свое потрясение от вида Уймонской долины выразил в стихотворении «Уймон». Оно оканчивается следующей строфой:

От старых певцов на Алтае
Я слышал великую весть,
Что счастье земли обитает
Не где-нибудь, именно здесь.

Для старообрядцев это место, наверное, более священно, чем для католиков – Ватикан.